Сергей Шокарев, к.и.н., доцент кафедры источниковедения РГГУ

Погребальный обряд и церковная служба при погребении совершались по-разному в зависимости от чина умершего – мирянин, священник, монах, архиерей. Существовали и особые чины погребения младенцев и погребения мирян в Светлую седьмицу. Наиболее раннее описание погребального обряда содержится в грамоте митрополита Киприана: «Мирянина попа погрести сице: измыв его и в срачицу нову облек и в свиту, також и в стихарь и петрахиль и фелонь, лице же и главу покрыв завесом, и тако пев над ним и в гроб положив, таже вина мало с маслом древяным смесив проливает священик крестобразно, от главы первое, таже у ногу, потом же от десна, также левую сторону; чашу же, в ней же масло с вином, повержет у ногу; та же дьску поставивше, засыпуют, якоже всякого мертвеца».

Сходный обряд отражен и в Псалтыри Троице-Сергиева монастыря конца XV в.: «Аще ли мирянин, простец, по умовении водою в срачицу, и в саван с наголовием и свиют и укроем и по челу обяжут рубом хрестьци нашиваны, а на ногах копытца и калиги. Також и жены погребаются». При погребении священника «омывают его водою, и облекут и в срачицу и в сукняную свиту таж стихар и петрахил, и фелон, а на ногах копытца и калиги».

«Если больной не выздоровеет, а умрет, берут его с постели, кладут на лавку, омывают как можно тщательнее, надевают на него чистую сорочку, полотняные штаны, новые красные сапоги и обвивают в белое полотно, покрывающее все тело и сделанное вроде рубашки с рукавами, складывают ему крестообразно руки на груди, сшивают полотно у изголовья, также на руках и ногах, и кладут в гроб, который и ставят на похоронные носилки до другого дня», – свидетельствует Петрей. О красных погребальных башмаках пишет Буссов, о черных – Коллинс. Погребальная обувь хорошо известна и по археологическим материалам. Обычно, она делалась из единого куска кожи, без подметок. Так, в погребении царя Федора Ивановича были обнаружены онучи. Однако зафиксировано и использование при погребении обуви, использовавшейся в обыденной жизни.

Тело умершего заворачивалось в саван. Древнерусские летописи упоминают термины «спрятавше тело» или «опрятавше тело», известно также выражение «скутавше», то есть завернувши в саван. Рассказывая о погребении князя Владимира Васильковича (ум. в 1289 г.), летопись говорит: «Омывша его, и оувиша и оскамитом со кружевом якож достоит царем...». На граффити XII в. из Георгиевского собора в Переславле-Залесском мертвец изображен «скутанным», обернутым в саван, с босыми ногами.

Простых горожан провожали в иной мир в обычном платье, надевая на покойника чистую рубаху. Флетчер пишет, что русские «мертвых хоронят в одежде, в которой они ходили: в кафтане, штанах, сапогах, шляпе и другом платье». Монахов хоронили иначе, чем мирян. «Всякого же черньца не годится умывати, ниже обнажати тело его, но теплыя воды доспети и тако губою морьскою или платцем чистым лице его утрети, также перси, потум длани ручныя обапол, потом колена, также пресна ножная, и в срачицу чисту облещи и потом мантею обвивати, якоже уста... есть, таже пети над ним; егда же в гроб положат его, тогда проливают его вином и маслом крестообразно, якоже прежде сказахом», – наставлял митрополит Киприана. Схимников облачали в схимническое одеяние: «... Будет великий схимник, взложат на нь куколь на главие верху главы, покрыв и до брады яко видену быти лицу его, а малого скимника клобуком... по сем взложат на нь плети и препояшет его и обует».

Адам Олеарий "Похороны"



Иностранцы одинаково описывают состав погребальной процессии: священник (священники), певчие, семья и родственники покойника. Особое внимание обращали иностранные авторы на причитания над покойным, которые исполняли жена или, согласно впечатлениям иностранцев, специально нанятые плакальщицы. Летописи свидетельстуют, что «плач и рыдание велико»сопровождали погребения великих князей и царей. Церковь не одобряла громких причитаний над покойником – исповедальные сборники содержат вопрос – не причитала ли над умершим, не рвала ли на себе волосы? Несение тела в церковь и из церкви к месту погребения сопровождалось пением «Святый Боже, Святый крепкий» и стихир «Зряще мя безгласна». Участники процессии несли в руках зажженные свечи (у Рейтенфельса – погребальные факелы).

Мейерберг_погребение



В церкви тело ставилось перед алтарем. При этом на грудь покойного клали икону, которую затем перемещали на гроб и везли до самого погребения.
В церкви совершалось отпевание и последнее целование покойника родственниками. После отпевания в руку умершего вкладывалась разрешительная грамота. Широкое распространение в XIV—XVII вв. обычая разрешительных грамот, идущего с XI в. прослеживается по различным источникам. Во время чумы 1352 г. умершим «едино надгробное пение отпеваху, точию молитву разрешалную иже глаголется рукопись, комуждо особь изглаголаваху, или мужу, или жене; и тако пологаху по пяти и по десяти в едину могилу». Разрешительные грамоты митрополитов отличались особенным формуляром. Московский летописный свод показывает митрополита Киприана возобновителем этой традиции. За четыре дня до смерти владыка написал «грамоту незнаему и страннолепну, яко прощалную, и аки во образ прощения... по отшествии же сего митрополита и прочии митрополиты Русстии и до ныне предписывающе сию грамоту повелевают в преставление свое в гроб вкладающе тако же прочитати въ услышание всемъ». Существует также известие, что в руку архиерею вкладывался «список написан иже святил в животе своем попы и дьяконы имяни их». Многие иностранцы XVII в. обращают внимание на разрешительные грамоты, называя их адресатами апостола Петра или Николая Чудотворца.

Погребальный инвентарь московских захоронений XIV—XVII вв. беден. Наиболее распространенной находкой являются сосуды для елея. Объяснение появлению этих сосудов содержится в грамоте митрополита Киприана: «Пев над ним и в гроб положив, таже вина мало с маслом древяным смесив проливает священик крестаобразно, от главы первое, таже у ногу, потом же от десна, также левую сторону; чашу же, в ней же масло с вином, повержет у ногу». Сходный обряд отмечен и в Служебнике Троице-Сергиева монастыря 1474 г.: «... Поп же взем в сосуде масло взлиет верху телесе творяи три кресты на лици на персех, и на колену, поя алилуйа». Несмотря на то, что грамота митрополита Киприана предписывает ставить сосуды-елейницы у ног, в погребениях они встречаются в разных местах, в том числе и у головы, как, например, в погребении Ивана Грозного и царевича Ивана Ивановича.

Самой ранней из подобных находок в Москве является сосуд из погребения Дмитрия Донского. С XV в. сосуды для елея встречаются на некрополях Москвы – в Зарядье, церкви Спаса на Бору, Вознесенском монастыре, Даниловом монастыре, Высоко-Петровском монастыре и в других. ВXV—XVI вв. это простые глиняные чашечки, покрытые желтой, зеленой или коричневой поливой; встречаются также чернолощеные и ангобированные. В XIV—XVI вв. эти сосуды встречаются только в Москве, в других городах их находки единичны. С XVI в. в погребениях появляются металлические, стеклянные и деревянные сосуды, а с XVIIIв. – фарфоровые .

Чаще всего погребение совершалось на следующий день после смерти. Умершие ночью погребались на следующий день. В случае если погребение не могло быть совершено в этот срок, как это случилось в 1472 г., когда умер Юрий Васильевич Дмитровский и дожидались приезда на похороны Ивана III, тело было на другой день после смерти поставлено в церкви. Новгородский епископ Нифонт (XII в.) предписывал погребать мертвых до захода солнца – «Тако погрести, яко еще высоко (солнце – Сергей Шокарев), то бо последнее видит солнце до общего воскресения».

При погребении тело во гробе ставилось на погребальные носилки, которые называли словом «одр» (умершего воспринимали как успошего, спящего). «Если это был богатый человек, носилки покрываются бархатом или дорогим сукном. Если же это человек не зажиточный или бедняк, то покрывают носилки его собственным кафтаном» (Петрей). Рейтенфельс сообщает, что гроб несут на кладбище на столе или на санях. Использование саней при погребальной процессии хорошо известно и восходит еще к языческой традиции; сообщение о столе, возможно, вызвано тем, что гроб в доме ставился на стол («где стол был яств, там гроб стоит»).

Поделиться

Отменить