Советская история сквозь призму одного человека

9.04.2019

Марьяна Архипова, к.и.н., специалист по учебно-методической работе Кафедры этнологии МГУ имени М. В. Ломоносова 

Андрей Туторский, к.и.н., доцент Кафедры этнологии Исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова

Статья представляет собой биографический рассказ жительницы станицы Ясенской Краснодарского края, который был записан в 2009 г. во время этнологической экспедиции исторического факультета МГУ. Героиня статьи стала свидетельницей ключевых событий советской истории от коллективизации до, собственно, развала СССР. Её жизнь, полная интересными встречами, многочисленными переездами по Советскому Союзу позволяют посмотреть на историю страны через призму рядового сельского жителя, жизнь которого может быть не менее интересной, нежели крупных политических лидеров.

Жизненный путь и исторический процесс идут рядом друг с другом, однако не всегда бок-о-бок. Зачастую человек продолжает жить в своём замкнутом мире. Люди часто продолжали жить, радоваться простому счастью, переживать свои невзгоды, и их личная жизнь могла никак не зависеть от политики и экономики в стране. Однако бывают случаи, когда в жизни одного человека причудливо отражаются основные исторические события, и через его жизнь можно проследить историю целого государства от его становления до распада.

В августе 2009 года экспедиция кафедры этнологии исторического факультета МГУ в Краснодарском крае записала рассказ Александры Сергеевны Кодаш, 1921 года рождения, в жизни которой отразились основные культурные и социальные изменения советской власти. Этим событиям, через призму яркой и полной событий и переживаний жизни, длиной в советскую историю, одного человека и посвящена статья.

Александра Сергеевна Кодаш (в девичестве Лёгкая) родилась в станице Ясенская Ейского района в первые годы советской власти, за несколько лет до начала коллективизации. Семья Лёгких считалась зажиточной: у отца – Сергея Семёновича – был большой двор, «был колодец, очень глубокий, кирпичом выложенный, сруб над колодцем» (Южнорусская этнографическая экспедиция кафедры этнологии МГУ им. М. В. Ломоносова 2009 г. [далее – ЮЭЭ-2009], Кодаш Александра Сергеевна, 1921 г.р., г. Ейск Краснодарского края), он держал скотину и даже нанимал работников во время уборки урожая, однако постоянно они в доме Лёгких не жили, работали только в сезон страды. Все члены семьи, включая пятерых детей, с раннего возраста уже активно включались в трудовую жизнь своего хозяйства. Сама Александра Сергеевна вспоминает, как пасла гусей и свиней: «Выгоню свиней, их много, а когда солнце, они тикают, разбегаются. Я бегаю, не знаю, за какой погнаться. Разбегутся, я иду плачу. Гусей пасли, уточек пасли ну свое же все было, много было…» (Там же)

То есть по меркам советской власти Сергей Семёнович Лёгкий был кулаком, за что и был раскулачен во время коллективизации. Сама Александра Сергеевна так описывает подобное выделение кулаков: «Вот и кулак был – работать надо, тогда человек и кулак. А если, конечно, водку пить, да гулять, да в холодке спать, да? Это не кулак, это нищий уже». Стоит отметить, что подобное отношение к так называемым «кулакам» в целом характерно для многих старожилов не только Краснодарского края, но и других регионов России: часто приходилось слышать присказки, что «кулак
– это тот, кто на кулаке спит», то есть много работает, в противовес тем, кто не был в состоянии прокормить себя и свою семью в силу собственной лени. 

Александра Сергеевна с трепетом вспоминает времена до коллективизации, как дружно жили в семье и с соседями, устраивали праздники после сбора урожая. На праздник «собирались родственники, у папы было шесть братьев, племянники – все там свои. Ну, может и чужие были, я не помню. Пекли пироги, такие большие пироги, красивые, с курагой, с яблоками, с мясом, с яйцами. Но не напивались до свинячьего визга, как вот это сейчас пьют. Никогда пьяного не было, не видела никогда» (ЮЭЭ-2009, Кодаш Александра Сергеевна, 1921 г.р., г. Ейск Краснодарского края). 

Обычным было для соседей помогать друг другу и даже просто угощать, если хозяйка готовила что-нибудь особенное. «Было, мама хлеб пекут, – рассказала Александра Сергеевна, – хлеб, пирожки… Как только напекли пирожков, так в тарелку накладывают, там, на меня, там, или брата, там, “Илюшка, а ну-ка, неси тете Фене”, ”А ты неси Усам” (Ус – фамилия), “Гаврюшка, а ты эту тарелку бери, неси Черным” (Черные – фамилия). Всех соседей обделют, и соседи нам также: как пекут – приносят». То есть это был своеобразный этикет жителей станицы: угостить соседа было нормой, а не чем-либо неординарным.

Ейская казачья семья начала XX века. предоставлено А.Туторским 

Внутри семьи также существовали свои нормы поведения: уважение старших (к матери и отцу, например, дети обращались на «Вы»), в семье Александры Сергеевны мать особенно строго следила за соблюдением религиозных обрядов (дети обязательно читали молитвы и ходили с родителями в церковь). Но при этом рассказчица особо подчёркивает, что и родители уважительно относились друг к другу и к своим детям: не ругались при них, не сквернословили, однако, несомненно, наказывали за проступки. А. С. Кодаш же вспоминает, как отец однажды наказал её:

«Сели мы кушать, и пацанам что-то мама – или вареники, не знаю, забыла – что положила. И мне. И мне показалось, у меня меньше. Меньше мне дали, чем пацанам. И я это блюдечко хватила, как кинула. А у нас висел – называла мама – “батажок”. Кнутик маленький, сплетенный с кожи. Это для смирения, чтоб мы не баловались – мы боимся, чтоб не били. И папа взял этот кнутик и откнутил меня за блюдце – ну, что я кинула, разбила. А блюдце было – фаянсовым называли, не знаю, какое это. Такие, с позолоткой, ну, наверное, красивые. Я его как шуранула с варениками. Ну не знаю что, никогда этого не было… И меня отец побил, а ночью приехали и его забрали в тюрьму (как кулака – М. А.). А потом как выпустили, пошел он и говорит: “Дочечка, Саня, бiльше никогда пальцем не трону. Як я плакал – дурак был! За что? За блюдечко!”» (Там же).

Несомненно, можно предположить, что такое восприятие прошлого, тем более своего детства, легко объяснить ностальгическими чувствами рассказчицы, однако, как будет показано далее, другие эпизоды своей жизни А. С. Кодаш воспринимала уже не так позитивно.

В 1929 году началась коллективизация, отца Александры Сергеевны признали кулаком и арестовали («Вот бобик приехал ночью – называли “черный ворон”. Забрали отца и повезли»(ЮЭЭ-2009, Кодаш Александра Сергеевна, 1921 г.р., г. Ейск Краснодарского края), однако его вскоре выпустили. Но, несмотря на то, что отец А. С. Кодаш не был арестован, и в итоге семья не подверглась ссылке, как это часто бывало, всё же конфискации имущества ей избежать не удалось. Александра Сергеевна вспоминает, что после коллективизации её семья, ещё недавно состоятельная, стала жить гораздо хуже: у маленькой Саши Лёгкой не было даже одинаковых ботинок, чтобы
ходить в школу («Один галош глубокий…, а другой какой-то ботинок… какой-то такой чудной (здесь вот так идёт как язычок, здесь резиночки, здесь резиночки висят, пальцы закладывать – такой чёрте что (смеётся)» (Там же).

Всё хозяйство семьи перешло в пользу «Колхоза имени Ленина», образовавшегося в станице. Руководили конфискацией имущества кулаков специально созданные организации – «комсоды» (комиссии содействия), которые, согласно Положению ЦИК и СНК «О комсодах» от 15 мая 1929 г., должны были оказывать общественное содействие индустриализации и коллективизации народного хозяйства. Подобные комсоды были, прежде всего, организациями, которые формировались из местных жителей. Так А. С. Кодаш вспоминает, что в её родной станице Ясенской комсодом руководил знакомый ей с детства дед Степан. Александра Сергеевна так вспоминает конфискацию, организованную местной комиссией:

«Мама пошла в церковь вечером, а к нам пришла эта комиссия – вот этот комсод самый, четыре человека... Мама когда шла в церковь, позамыкала всё – амбар… Ну всё было, что надо, по-хозяйски... Пришли эти – забирать у нас… Пришли, говорят старшей сестре: “Открывайте, мы комсод, мы будем забирать у вас пшеницу, коров, лошадей, зерно выбирать всё”. Мы плачем. Как забирать? Мы ж с голоду подохнем. Плачем: “Дядя…”. Ну, маленькие, те еще меньше меня, а сестра говорит: “Я не дам ключи, мама не велела”. – “Не дашь – будем ломать двери”. Ну, начали тарахтеть-ломать, она вынесла – зачем ломать? Вынесла ключи, да и отдала. Может, испугалась девчонка – не знаю я. Я ж меньшая была намного её. Приехали ихние эти… ну, ихние подводы… И масло забрали, и муку забрали, и пшеницу забрали, лошадей забрали, коров забрали…»(Там же).

Самый тяжёлый период в жизни не только семьи Александры Сергеевны, но и станицы и всего края, начался в тридцатые годы ХХ века, когда разразился голод. По воспоминаниям рассказчицы, в Ейском районе он начался в 1933 году. Среди жителей передавались из уст в уста истории, как некоторые женщины, не выдержав голода, съедали собственных детей:

«Ничего абсолютно не было. В голод у нас в Ясеньке, я как сейчас знаю, Шафоровка поела, мама говорила…, своих троих детей… Троих детей своих поела в голод. А Грищиха (ну, Грищенко, забыла уже и как ее… Клавка? Не знаю, забыла, как ее звать) поела свою девочку. Она ее зарезала, убила или что там? А как узнали? Да к девочке пришла соседская девочка, подружка. А мама этой девочки, она ее уже зарезала или убила, не знаю я как, наварила холодцу. А голод был же. А мама девочку эту соседскую, подружку: “Сидай, я тебе хлодцем угощу”. Холодец. Она села, девочка, стала есть, и попался ей мизинчик. Она бросила, пошла домой, рассказывает маме… А там – в сельсовет потом… А сельсовет – в милицию» (Там же).

Интересен и рассказ о том, как сам народ учинил расправу над такой преступницей: «А потом эту Грищиху…, мама говорила, что на лбу выжгли “Людоед” и гнали плетьми до города. А в городе не знаю, где ее там потом дели. Может, гнали пока, убили – били» (Там же).

Сложно судить о правдоподобности этих историй, да это и не входит в нашу задачу, но интересно отметить само отношение крестьян к таким историям, та форма наказания, которая грозила двум этим матерям, по рассказам, съевшим своих детей. Позорное клеймо «людоед», выжженное на лбу, – знак особого презрения и негодования сельского общества, и возможное убийство (хотя сама Александра Сергеевна этого точно не знает) также свидетельствует об экстраординарности данного случая.

Среди русских крестьян существовала довольно сложная система правовых отношений – нормы обычного права, которые сосуществовали вместе с официальным правосудием. При этом только особые преступления вызывали подобный гнев и последующее тяжёлое наказание со стороны общины. Зачастую драки, приведшие к плачевным для пострадавшего последствиям, или даже убийства, несомненно, осуждались на мирском сходе, и виновный нёс наказание, но редко оно было таким позорным и к тому же с возможной физической расправой.

Для того чтобы выжить во время голода, отец Александры Сергеевны решил вывезти семью из региона. В арбу запрягли чудом оставшихся лошадь и корову и направились на юг. А. С. Кодаш вспоминает, что в немецкой колонии Воронцовка отец просил милостыню для семьи и путникам дали булку хлеба – во время голода неслыханная щедрость: «Папа пошел и просил… Несет вот такую булку – белая-белая – хлеба. Мы рады-ы! Ой-ой- ой... Вот немцы дали булку хлеба такую здоровую» (Там же).

В итоге семья Лёгких оказалась в Осетии. Отец нанялся работником по аулам, а мать с детьми жили в съёмном доме, «там негде развернуться было – так, корзиночка» (Там же). Александра Сергеевна вспоминает, что в Осетии их принимали всё же не очень радушно, поскольку к русским в целом там относились с опаской и даже некоторой неприязнью. Например, рассказчица вспоминает, как однажды пьяный хозяин дома грозился вырезать всех русских: «Русских всех вырежу, потом на войну пойду» (Там же).

Немного пожив в Осетии, отец принял решение перебираться в Чечню, поскольку «люди говорят, там чеченцы лучше» (Там же). В Чечне семья тоже сняла себе жильё, отец искал случайную подработку в аулах. Дети же ходили просить милостыню по домам: «А голод не свой брат, лучшее просить, чем украсть» (Там же). Чаще всего местные жители давали им немного хлебных лепёшек или «чуреков», как их называет А. С. Кодаш. 

Вскоре, когда в семье появились небольшие деньги, мать решила сама печь хлебные лепёшки из кукурузной муки и продавать их около поезда, в торговле ей активно помогала и Александра Сергеевна. Она вспоминает: «И вот придем, поезд пришел, стоим рядом. И я кричу: “Чуреки! Горячие! Хорошие! Навались, у кого деньги завелись!” Вот это кричу я, да, а мама стоит же молча. И я распродаю и еще ведро себе у мамы тяну опять. И они: “Ой, девочка, какая умница!” – очередь встанет!»(Там же). 

Затем семья на короткое время переехала в Гудермес, где детей вновь посылали просить милостыню («Мама скажет: “Пойдите, попросите – дадут, значит – спасибо, не дадут – тут же поворачивайтесь и идите”» (Там же). Так семья Лёгких сумела выжить во время голода. В конце 30-х годов они вернулись в Россию, как и почему – Александра Сергеевна не любит вспоминать.

В Ейском районе Александра Сергеевна вышла замуж за Ивана Кодаша, но на этом её путешествия по необъятной стране не закончились. Она вместе с мужем завербовалась на знаменитые «стройки века» и отправилась на Курильские острова. Александра Сергеевна рассказывает, что на неё произвела сильное впечатление сама железная дорога до Владивостока, вдоль которой на скалах были написаны имена: «…А люди постарше меня были ещё, ехали, говорят: “Вот это всё делали туннель. Это – вот эти люди, кулаки, которых позабирали, судили и отправили их на работы”» (ЮЭЭ-2009, Кодаш Александра Сергеевна, 1921 г.р., г. Ейск Краснодарского края).

На Курилах А. С. Кодаш и её супруг устроились работать в магазин продавцами. На территории, которая до сих пор считается спорной, по словам Александры Сергеевны, бок-о-бок с советскими гражданами, которые приезжали после вербовки со всех уголков СССР, проживало много японцев и корейцев. Отношения с ними были довольно противоречивыми: вновь приехавшие с материка мало общались с местными жителями, последние же в основном работали рыбаками и держались обособленно, хотя сама А. С. Кодаш вспоминает, что в магазине общалась с ними («Вот говорят, плохие люди – нет. Я с ними работала…» (Там же). Однако официальная власть трепетно относилась к коренному населению и пресекала всевозможные «национальные» конфликты.

Невольной участницей одного из таких конфликтов стала и наша героиня. Иван Кодаш приревновал её к одному из местных рыбаков-корейцев и избил его, за что был осуждён. А. С. Кодаш обращалась к судье за помощью, но та ответила ей: «… я ничего не могу сделать, чтоб его не судили, ничего не могу сделать, потому что если б он побил русского, а то он побил с нации человека, не русского. Я не имею права»20. Ивана Кодаша приговорили к двум годам колонии в Петропавловске-Камчатском, и за ним поехала его жена, уже будучи беременной старшей дочерью («А что ж я буду одна делать на Курилах, острова, мне страшно, есть там наши люди: ростовские, краснодарские – но это ж не то, это ж всё чужие люди»(Там же).

В Петропавловске-Камчатском Александра Сергеевна тоже устроилась работать продавцом сначала в буфет бани, а затем на пищекомбинате, где и проработала до освобождения мужа, а за дочкой за плату ухаживала бабушка, у которой А. С. Кодаш снимала комнату.

Когда Иван Кодаш освободился, семья поехала обратно в Краснодарский край («И денег заработала на билет и на харчи. Мы (А. С. Кодаш с дочкой – М. А.) взяли до места билет, ему до Краснодара,
потому что пил, я вот говорю: От Краснодара будешь пеший идти» (Там же). Уже на родине спустя несколько лет Александра Сергеевна развелась с мужем и одна воспитывала дочь и сына.

В 1960-70-е гг. А. С. Кодаш в Ейске работала за небольшую зарплату сторожем в техникуме, поскольку за работу полагалось бесплатное жильё. В ведении Александры Сергеевны были ключи от всех грузовых машин. Часто к ней обращались шофёры с просьбой дать машину на ночь, чтобы поехать «по шабашке» (Там же), за это привозили ей мешки с кукурузой, зерном или комбикормом. А. С. Кодаш начала вести подсобное хозяйство: разводила уток и кур, что очень помогало семье прожить.

И в целом брежневские времена А. С. Кодаш считает самыми хорошими («Вот хорошо было, очень хорошо. Царство небесное ему!… Вот при нем хорошо мы пожили» (Там же). Интересно отметить, что многие бывшие колхозники в своих интервью часто вспоминают времена «застоя» как самые стабильные и хорошие в их жизни и жизни колхозов и совхозов, хотя среди городских жителей это восприятие абсолютно противоположно. А перестройку наша героиня оценивает как крайне тяжёлое время для себя: «Да перестройка, мне кажется, такая была, как и коллективизация. Он много наделал, Горбачев, плохого»(Там же). И в этом Александра Сергеевна вовсе не одинока, многие сельские жители обвиняют в экономическом крахе совхозов и всего сельского хозяйства непосредственно Президента СССР. По выходе на пенсию Александре Сергеевне дали однокомнатную квартиру в Ейске, в которой она до сих пор и живёт.

Итак, наша статья посвящена жизненной истории отдельно взятого человека, которая позволила проследить все основные вехи в истории советского государства: коллективизацию, голод 1930-х годов, эпоху «великих строек», периоды «застоя» и «перестройки». Несомненно, судьба Александры Сергеевны Кодаш – уникальный пример. Далеко не каждый советский гражданин мог похвастаться такой богатой жизненной историей, хотя судьба героини была полна и трудностей, и жизненных трагедий, она оказалась в водовороте многих исторически значимых событий, однако эта отдельно взятая история может послужить яркой и интересной иллюстрацией к советской истории сквозь призму жизни одного человека.

Поделиться

Отменить