Мор в Пскове 1352 г. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в. Фрагмент.  

«Мор» в Средневековой Москве

Сергей Шокарев, к.и.н., доцент кафедры источниковедения РГГУ

При зачаточном состоянии медицины не только обычные болезни, но и смертоносные эпидемии являлись в Средневековой Москве печальной страницей повседневности. Самые ранние известия об эпидемиях людей и скота, неурожае и голоде сохранили летописи. В ранний период существования Московского княжества они не отмечают подобных бедствий, охвативших город и округу. В XII—XIIIвв. «мор» неоднократно отмечается в Смоленске, Твери, Пскове, однако, Москва в списке пострадавших городов и земель не упоминается.

Столь благоприятная для Москвы обстановка, насколько можно судить, по летописным данным, сохранялась довольно долго. Однако в 1340-е гг. на Руси почувствовали приближение грядущей грозы. Под 1346 г. летописец записал, что «бысть мор силен зело под восточною страною: на Орначи, и на Азсторокани, и на Сараи, и на Бездежи и на прочих градех тех, на хрестианех, на Арменах и на Фрязех, и на Черкассах, на Татарах, и на Обязех, и яко не бысть кому погребать их»1. О страшной эпидемии, поразившей степи Центральной Азии, Кавказ и Крым, свидетельствуют и восточные источники, в которых говорится, что «в землях Узбековых» от чумы «обезлюдели деревни и города; потом чума перешла в Крым, из которого стала исторгать ежедневно до 1000 трупов, или около того…».

По мнению эпидемиологов, именно в Центральной Азии около 20 тысячелетий назад и возник микроб этой страшной болезни, переносчиками которой в степи являлись сурки, а в лесной зоне – крысы и мыши, а вернее, паразитировавшие на этих животных блохи. Изначально чума была болезнью животных, но не людей; она была рассчитана на паразитическое существование в организме грызунов. По выражению ученых, человек является в данном случае «тупиком инфекции». Но, продвигаясь в степь, кочевник-скотовод, вступил в тесное соприкосновение с очагами чумы, с ее переносчиками и возбудителями, и на свое горе, открыл пути для широкого распространения этой болезни по миру. Два основных переносчика чумы – сурок и крыса, – оказались в тесной близости от человека, проживая рядом с его жилищем, а крыса, – в самом жилище, и питаясь от его запасов2. Исследования природы и механизма распространения чумы и других страшных эпидемий, позволили в XX столетии победить эти болезни, но в Средние века миллионы людей умирали в муках и теряли своих близких.
Эпидемия чумы, распространившаяся в степях Золотой Орды и в других улусах Монгольской империи, в 1347 г. проникла в Европу.

Л.Н. Гумилев пишет: «Говорят, что хан Джанибек, осаждая Кафу (Феодосию), приказал перебросить через стену этой генуэзской крепости труп человека, погибшего от чумы. Так зараза проникла в неприступную твердыню3. Генуэзцы спешно эвакуировались и двинулись домой, но по дороге останавливались в Константинополе и в Мессине в 1347 г. Чума поразила Византию и Сицилию. В 1348—1349 гг. эпидемия опустошила Италию, Испанию, Францию, Венгрию, Англию, Шотландию, Ирландию, Данию, Норвегию, Швецию, Нидерланды, была занесена на кораблях в Исландию и в Пруссию, после чего в Западной Европе затихла, но в 1351 г. перекинулась во Псков. В 1353 г., опустошив Великое княжество Московское, злая зараза ушла на юг, в степи, не затронув Нижнего Новгорода. Москва и Подмосковье на время опустели. Гибель от эпидемии, по непроверенным сведениям, достигала 30 % населения; в Париже в 1349 г. каждый день умирало до 800 человек. Но на одном месте эпидемия продолжалась от четырех до шести месяцев, после чего уцелевшие могли считать себя в безопасности и оплакивать погибших родственников»4.

Страшные картины эпидемии отразил Д. Боккаччо в «Декамероне»: «...На переполненных кладбищах при церквях рыли преогромные ямы и туда опускали целыми сотнями трупы, которые только успевали подносить к храмам. Клали их в ряд, словно тюки с товаром в корабельном трюме, потом посыпали землей, потом клали еще один ряд — и так до тех пор, пока яма не заполнялась доверху...С марта по июль... в стенах города Флоренции умерло, как уверяют, сто с лишним тысяч человек. Город в силу указанных обстоятельств опустел». По примерным оценкам эпидемия «Черной смерти», как называли чуму в Европе унесла около 20 миллиона человек. Впоследствии, чума неоднократно возвращалась, вплоть до конца XVIII в., собирая жуткую жатву в Европе5.

В 1349 г. чума охватило Великое княжество Литовское, ближайшего соседа русских княжеств. Летописец под этим годом записал: «Мор бысть на люди в Полоцке». Вероятно, эта первая волна эпидемии, была не слишком сильной.

Мор по всей русской земле. 1352 г. Миниатюра из Лицевого летописного свода. 

В 1351 г. летопись свидетельствовала о масштабах бедствия, охватившего Европу: «Того же лета нача слыти мор в людех, тако бо изволися Господу Богу на своей твари на всяка времена помышление творя, роду человеческому полезное и спасение даруя, всегда ища нашего обращения к Нему и покаяния от злых дел наших, ихъ же творим съгрешающе непрестанно»6. В это время, Черная смерть уже стояла на пороге Руси. Эпидемия началась в следующем, 1352 г. с Пскова, пограничного города, через которого шла торговля с германскими землями. «Сице же смерть бысть скора: храхнет человек кровию, и в третий день умираше, и быша мертвые всюду. – сообщает Никоновская летопись. – <…> убо и священницы не успеваху тогда мертвых погребати, но во едину нощь до заутра сношаху к церкви мрътвых до двадесять и до тридцати, и всем тем едино надгробное пение отпеваху, точию молитву разрешалную, иже глаголется рукопись, комуждо особь изглаголаваху… И не бе где погребати мертвых, все убо бяше могилы новые… и мног плач и рыданье во всех людей бе, видяще друг друга скоро умирающе и сами на себя тоже ожидающе….»7.

Эти жуткие сцены повторялись во всех городах, охваченных эпидемией – Новгороде, Смоленске, Киеве, Чернигове, Суздале – «и во всей земле Рустей смерть люта, напрасна и скора». Весной 1353 г. Черная смерть воцарилась в Москве. О масштабах трагедии свидетельствуют летописные записи, рассказывающие о кончине 11 марта митрополита Феогноста, на той же неделе – двух сыновей великого князя московского Семена Ивановича Гордого, Ивана и Семена, 26 апреля – самого великого князя, а вскоре и его брата, князя Андрея Лопаснинского8. Из троих сыновей Калиты выжил только один – Иван Красный. Если болезнь так жестоко выкосила великокняжескую семью, где мужчины были здоровее и крепче большинства горожан, а против чумы, несомненно, принимались защитные меры, следовательно, и потери среди рядовых горожан были не меньшими – видимо, до 2/3 от жителей Москвы, как и в Западной Европе.

Свой следующий удар эпидемия нанесла в 1364 г. Предшествовали ее распространению неоднократные грозные знамения – «прехожаху по небу облаци крови», «погибе солнце, и потом месяц преложися в кровь»9. На этот раз, чума пришла с востока, из Орды. «Мор велик» начался в Нижнем Новгороде. Летописец говорит: «хракаше люди кровию, а инии железою болезноваху день един, или два, или три дня мало неции прибывшее, и тако умираху…». Симптомы болезни летописи описывают подробно и единообразно: кровохаркание и опухание лимфатических желез (появление бубонов). Смерть собирала свою жатву по 50, 100 и более человек в день. Из Нижнего Новгорода эпидемия перекинулась в центр страны, охватив Рязань, Коломну, Переяславль Залесский, Москву, Тверь, Владимир, Суздаль, Дмитров, Волок Ламский, Можайск – «и во все грады разыдеся мор велик и страшен»10.

В XIV—XV вв. болезнь возвращалась неоднократно. Например, в 1366 г. «бысть мор велик в граде Москве и по всем властем (волостям – СШ) Московским»11. Сильнейший удар чума нанесла в 1420-е годы (в западнорусских землях она появилась уже в 1417 г.). Как и в середине XIV в., эпидемия пришла на Русь из Западной Европы. Под 1425-м годом летописец записал: «Сентябрь. Нача мор преставати в Новегороде в Великом, и паки возста силен зело во Пскове, и в Новегороде Великом, и в Торжку, и во Тфери, и на Волоце, и в Дмитове, и на Москве, и во всех городах Русских, и во властех, и в селе по всей земле; и бысть туга и скорбь велия в людех». На следующий год эпидемия повторилась: «Мор бысть велик во всех градех Русскых, по всем землям, и мерли прыщем: кому умереть, ино прыщь синь и в 3-й день умираше; а кому живу быти, ино прыщь черлен да долго лежит, доднеже выгниет. И после того мору, как после потопа, толико лет люди не почали жити, но маловечны и щадушни начаша быти»12.

О масштабах эпидемии опять можно судить по потерям в составе московского княжеского дома. Во время чумы 1425—1427 гг. скончались все пятеро взрослых сыновей князя Владимира Андреевича Серпуховского, героя Куликовской битвы, а в феврале1428 г., также, возможно, от чумы, умер их троюродный брат князь Петр Дмитриевич13.

На всем протяжении XV и значительной части XVI столетия чума щадила Москву, хотя неоднократно опустошала пограничные Псков и Новгород. Вероятнее всего, центральные области страны удавалось уберечь от эпидемии благодаря жестким мерам – на дорогах были устроены заставы, жители несчастных городов, где свирепствовала чума, изгонялись отовсюду. Ливонская война, начавшаяся в 1558 г., повлекла за собой разорение и запустение прибалтийских и литовских земель, и оттуда в Россию вновь пришла чума. Она появилась в 1563 г. из Полоцка. В 1566 г. эпидемия распространилась на Смоленск, Луки, Торопец, Новгород, Псков, Можайск и другие города. В 1569/70 г. эпидемия охватила Москву и другие города (чума отмечена в 28 городах) и продолжилась до1571 г. Составитель Морозовского летописца писал: «Такового поветрия не бысть, отнеже и царство Московское начася, понеже невозможно исписати мертвых множества ради». В отдаленном Устюге в 1571 г. умерло 12 000 человек, «опроче прихожих», «а мерли прищем да железою»14.

Современник событий немец-опричник Генрих Штаден писал об эпидемии 1566—1571 гг.: «Сверх того Бог Вседержитель наслал великое чумное поветрие, и если в какой двор или дом приходила чума, тотчас этот дом и двор забивали; умирал кто-нибудь внутри, там же его и следовало хоронить, так что многие обречены были на голодную смерть в своих домах и дворах. По стране во всех городах, монастырях, незащищенных посадах и деревнях, а также на всех путях и проезжих дорогах были поставлены заставы, чтобы никто не мог добраться до друг друга. А если на заставе кого хватали, того тотчас следовало бросить в костер, бывший на той заставе; со всем, что при нем было: повозкой, седлом, уздой. По стране повсеместно на съедение собакам доставались многие тысячи людей, умерших в чуму»15.


Карантины и заставы, горящие костры «для очищения воздуха», забитые дома, сожжение трупов и даже несчастных, бежавших из чумных районов – в этом Штаден абсолютно прав, – были в те времена главными средствами борьбы с эпидемией. Новгородские летописи сообщают, что во время эпидемии 1567/1568 г., «которые люди побегоша из града, и тех людей, беглецов, имаша и жгоша». В 1571 г. больных чумой было запрещено исповедовать – «а учнет которой священник тех людей каяти, бояр не доложа, ино тех священников велели жещи с теми же людми с болными»16. Царский указ костромским воеводам от 4 сентября 1571 г. предписывал оперативно сообщать государю о развитии эпидемии («на посаде и в уезде от поветрия тишает, и сколь давно, и с которова дни перестало тишать?»), а в случае ее распространения «поветренные места… крепить засеками и сторожами частыми… чтобы из поветренных мест на здоровые места поветрия не навести…» Если же чума проберется сквозь заставы, Иван Грозный угрожал сжечь и самих воевод17.

Несмотря на столь жесткие меры, чума охватила столицу. «Мрут сильно в 28 городах, в особенности же в Москве, где ежедневно гибнет 600 человек, а то и тысяча», – свидетельствует немец А. Шлихтинг18. Умерших зарывали прямо на дворах, как поступили с телом царского советника по ливонским делам Каспара Эльферфельдта. Позднее, Генрих Штаден перезахоронил его на иноземном кладбище в Наливках, а в 1989 г. погребение Эльферфельдта было обнаружено во время земляных работ в районе Шаболовки19. Сам царь укрывался от эпидемии в Александровой слободе, загородившись крепкими заставами. Вместе с чумой разразился и голод: зимой 1570/1571 г. «бысть меженина велика добре на Москве, и в Твери, и на Волоце, ржи четверть купили по полутора рубля и по штидесяти алтын. И много людей мерло з голоду». «Из-за куска хлеба человек убивал человека», – свидетельствует Штаден.

Надгробие Каспара Эльферфельдта в экспозиции Старого Английского двора

Следующее пришествие эпидемии произошло спустя почти столетие – при царе Алексее Михайловиче. Болезнь начала свирепствовать в Москве и центральных областях в июле 1654 г. Сам царь в это время находился в литовском походе, главной целью которого был Смоленск, после осады сдавшийся 23 сентября. Один за другим брали русские воеводы города Смоленской земли и соседней Белой Руси. В это время из столицы к государю приходили печальные вести. Во главе правительства остался патриарх Никон, который распорядился вывезти из Москвы царицу Марию Ильиничну со всем царским семейством; вскоре царь предписал и патриарху покинуть город. Власть в городе перешла к боярской комиссии во главе с князем М.П. Пронским. Он сообщал о принятых мерах – заставы были установлены на Смоленской, Троицкий, Владимирской и других дорогах. Особо строго следили за тем, чтобы не допустить распространения эпидемии на запад, где находились войско и сам государь. Во дворце каменщики срочно заделывали окна, чтобы зараза не пропитала царскую одежду. Дворы, на которых обнаруживались больные, как и сто лет назад, забивали, и приставляли к ним стражу. По дорогам жгли костры, было запрещено переезжать из зараженных местностей в незараженные. Царские грамоты и отписки переписывали «через огонь» – с одной стороны костра стоял гонец из зараженной местности и слово за словом выкрикивал содержание грамоты, а на другой стороне писец записывал ее на новую бумагу20. В царском письме от 17 января 1655 г. из Вязьмы, где государь пережидал, когда пройдет эпидемия, упоминается еще об одном примечательном методе дезинфекции. Государь приказал «перемывать» в воде деньги, присылаемые в Москву из других городов, и присылать их в Вязьму21.

Своего пика эпидемия достигла в сентябре. В начале месяца князь Михаил Петрович Пронский писал царице, что «православных христиан остается немного», а 11 сентября смерть унесла и его самого.

С.М. Соловьев писал: «Померли гости, бывшие у государевых дел; в черных сотнях и слободах жилецких людей осталась самая малая часть; стрельцов из шести приказов и одного не осталось, многие померли, другие больны, иные разбежались; ряды все заперты, в лавках никто не сидит; на дворах знатных людей из множества дворни осталось человека по два и по три; объявилось и воровство: разграблено было несколько дворов, а сыскивать и унимать воров некем; тюремные колодники проломились из тюрьмы и бежали из города, человек сорок переловили, но 35 ушло». Кремль был заперт, и сообщение с остальным городом осуществлялось из него через небольшую калитку в Боровицких воротах22. Эпидемия вызвала разброд и шатание в умах москвичей – одни ополчились против Никона и исправления печатных книг, другие проповедовали о бывших им видениях. Многие, считая свою жизнь конченной, приняли монашество, а позднее, когда чума прошла, вернулись обратно в мир – «живут во своих дворех з женами и многие постриженные в рядех торгуют, и пьянство и воровство умножились»23.
Страшную повседневность чумного города помогает представить Н.С. Лесков, изобразивший ее в повести «Несмертельный Голован»: «Когда, то есть в каком именно году последовал мор, прославивший Голована "несмертельным", – этого я не знаю. Такими мелочами тогда сильно не занимались и из-за них не поднимали шума, как вышло из-за Наума Прокофьева. Местное горе в своем месте и кончалось, усмиряемое одним упованием на Бога и его Пречистую Матерь, и разве только в случае сильного преобладания в какой-нибудь местности досужего "интеллигента" принимались своеобычные оздоровляющие меры: "во дворех огнь раскладали ясный, дубовым древом, дабы дым расходился, а в избах курили пелынею и можжевеловыми дровами и листвием рутовым". Но все это мог делать только интеллигент, и притом при хорошем зажитке, а смерть борзо брала не интеллигента, но того, кому ни в избе топленой сидеть некогда, да и древом дубовым раскрытый двор топить не по силам. Смерть шла об руку с голодом и друг друга поддерживали. Голодающие побирались у голодающих, больные умирали "борзо", то есть скоро, что крестьянину и выгоднее. Долгих томлений не было, не было слышно и выздоравливающих. Кто заболел, тот "борзо" и помер, кроме одного. Какая это была болезнь – научно не определено, но народно ее вали "пазуха", или "веред", или "жмыховой пупырух", или даже просто "пупырух". Началось это с хлебородных уездов, где, за неимением хлеба, ели конопляный жмых. В Карачевском и Брянском уездах, где крестьяне мешали горсть непросевной муки с толченой корою, была болезнь иная, тоже смертоносная, но не "пупырух". "Пупырух" показался сначала на скоте, а потом передавался людям. "У человека под пазухами или на шее садится болячка червена, и в теле колотье почюет, и внутри негасимое горячество или во удесех некая студеность и тяжкое воздыхание и не может воздыхати – дух в себя тянет и паки воспускает; сон найдет, что не может перестать спать; явится горесть, кислость и блевание; в лице человек сменится, станет образом глиностен и борзо помирает". Может быть, это была сибирская язва, может быть, какая-нибудь другая язва, но только она была губительна и беспощадна,а самое распространенное название ей, опять повторяю, было "пупырух". Вскочит на теле прыщ, или по-простонародному "пупырушек", зажелтоголовится, вокруг зардеет, и к суткам начинает мясо отгнивать, а потом борзо и смерть. Скорая смерть представлялась, впрочем, "в добрых видах". Кончина приходила тихая, не мучительная, самая крестьянская, только всем помиравшим до последней минутки хотелось пить. В этом и был весь недолгий и неутомительный уход, которого требовали, или, лучше сказать, вымаливали себе больные. Однако уход за ними даже в этой форме был не только опасен, но почти невозможен, – человек, который сегодня подавал пить заболевшему родичу, – завтра сам заболевал “пупырухом”, и в доме нередко ложилось два и три покойника рядом. Остальные в осиротелых семьях умирали без помощи – без той единственной помощи, о которой заботится наш крестьянин, “чтобы было кому подать напиться”. Вначале такой сирота поставит себе у изголовья ведерко с водою и черпает ковшиком, пока рука поднимается, а потом ссучит из рукава или из подола рубашки соску, смочит ее, сунет себе в рот, да так с ней и закостенеет»24.

С октября 1655 г. мор начал потихоньку сходить на нет, а некоторые заболевшие стали выздоравливать. В начале декабря по царскому указу подсчитали сколько в Москве и других городах человек умерло и сколько осталось. Итоги подсчетов оказались плачевны: в Чудовом монастыре умерло 182 монаха, остались в живых – 26; в Вознесенском – 90 монахинь скончались, 38 – выжили; в Ивановском – 100 умерло, 30 осталось; на дворе боярина Б.И. Морозова чума унесла 343 человека, остались в живых всего 19; на дворе князя А.Н. Трубецкого умерло 270, выжили всего 8; в Кузнецкой черной слободе скончались 173 человека, остались в живых – 32, в Новгородской – 438 и 72; в Устюжской полусотне – 320 и 40. Как можно судить, Москва лишилась более 2/3 своего населения. В других городах картина была схожей: в Туле умерло 1 808 человек, выжили – 760; в Переяславле Залесском смерть унесла 3 627, остались – 939; в Суздале скончались 1 177, остались в живых – 139 0 . По всей Москве стояли вымороченные пустые дворы, на которых валялась «всякая рухлядь». Царь в письме к боярину И.В. Морозову от 28 января 1655 г. предписал все «заморное» по улицам подобрать и закопать в «непроходимом месте»25.

Москва еще долго приходила в себя после страшной эпидемии. В 1657 г. царь Алексей Михайлович приказал составить перепись церковных земель с тем, чтобы огородить и закрыть для дальнейшего пользования кладбища кремлевских и иных церквей, а также братские могилы, возникавшие стихийно при погребении умерших от чумы. Из переписи явствует, что даже Красная площадь стала местом погребения жертв эпидемии. Возле Покровского собора на Красной площади была братская могила («яма»); напротив деревянных церквей «на крови», протянувшихся по Красной площади вдоль Кремлевской стены стояли «8 обрубов, где кладены в большое моровое поветрие умершие»26. По всей Москве церковные кладбища был «тесны», «порозжих мест» на них не было. Старые кладбища было указано огораживать и закрывать для погребений, а под новые отчуждать дворы причетников. Нет сомнений, что переполненность московских кладбищ вызвала чумная эпидемия 1654—1655 гг.

Общее число умерших от чумы составило примерно 300 тысяч человек. В 1655 г. эпидемия охватила Нижнее и Среднее Поволжье, а в 1657 г. распространилась на Вятке, а затем вновь – в низовьях Волги. Опасения перед эпидемией привели к ужесточению правил въезда в страну. Во второй половине XVII в. иностранцев, собиравшихся въехать в Россию с дипломатической миссией или по иным делам, пытливо расспрашивали: нет ли чумы в тех краях, откуда он едет? Бывало, что путешественников и даже послов задерживали в карантине. Сложно сказать, насколько были действенны такие меры, однако, в следующий (и последний) раз чума появилась в Москве только в 1770 г.

Примечания

1. ПСРЛ. Т.X. С.217.
2. См.: Сунцов В.В., Сунцова Н.И. Чума. Происхождение и эволюция эпизоотической системы (экологические, географические и социальные аспекты). М., 2006.
3. Следует отметить, что специалисты по эпидемиологии отвергают эту версию (она восходит к свидетельству очевидца – нотариуса Г. де Мюсси) распространения чумы как не соответствующую известным сведениям о путях заражения; также корректируется ими и путь распространения эпидемии в Европу – к моменту появления там беглецов из Кафы чума уже охватила Южную Европу и Средиземноморье.
4. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1992. С.565—566.
5. Подробнее см.: Русев Н.Д. «Безносая привратница эпох»: Черная смерть на Западе и Востоке Европы // Стратум: структуры и катастрофы. Сборник символической индоевропейской истории. СПб., 1997. С. 220—239.
6. ПСРЛ. Т.X. С.221—223.
7. Там же. С.223.
8. Там же. С.226.
9. Там же. С.232, 233.
10. ПСРЛ. Т.XI. С.3.
11. Там же. С.6.
12. ПСРЛ. Т.XII. С.6—7.
13. Ткаченко В.А. Московские великие и удельные князья и цари. М., 1992. С.39—42.
14. ПСРЛ. Т.XIII. Вт. пол. С. 404; Т.XXIX. С.351, 352; Псковские летописи / Подг. А.Н. Насонов. М., 1955. Вып. 2. С.244, 248, 249; Новгородские летописи. СПб., 1879. С.336; Шлихтинг А. Указ. соч. С.59; Зимин А.А. Краткие летописцы XV—XVI вв. // Исторический архив. М., 1950. С.21, 22; Устюжский летописный свод (Архангелогородский летописец) / Подг. текста и редакция К.Н. Сербиной. М—Л. 1950. С.109; Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С.197, 227.
15. Штаден Г. Записки о Московии / Публ. нем. текста Е.Е. Рычаловский, пер. С.Н. Фердинанд, редакция перевода Е.Е. Рычаловский, при участии А.Л. Хорошкевич. Т. I. М., 2008. Т.I. С.123.
16. Новгородские летописи... С.111, 391.
17. Альшиц Д.Н. Неизвестные послания Ивана Грозного // ТОДРЛ. Т.XII. 1956. М.-Л., С.427—430.
18. Шлихтинг А. Указ. соч. С.59.
19. Штаден Г. Указ.соч. Т.I. С.365, 366; Беляев Л.А. Лиценциат при дворе Ивана Грозного (Надгробие Каспара фон Эльферфельдта на древнейшем кладбище иноземцев в Москве) // Беляев Л.А. Русское средневековое надгробие: белокаменные плиты Москвы и Северо-Восточной Руси XIII—XVII вв. М., 1996. С.233—245.
20. ААЭ. Т.IV. С.112.
21. Царь Алексей Михайлович. Сочинения // Московия и Европа. С.534—535.
22. Соловьев С.М. Сочинения. Кн.V. История России с древнейших времен. Т. 9—10. М., 1990. С.605—607.
23. Царь Алексей Михайлович. Сочинения… С.534.
24. Лесков Н.С. Очарованный странник: Сборник. М., 2009. С.324—325.
25. Царь Алексей Михайлович. Сочинения… С.607—608. 536.
26. Материалы для истории, археологии и статистики города Москвы по определению Московской городской думы собранные и изданные И.Е. Забелиным. М., 1891. Ч.2. Стб.6. Слово «обруб» означает «сруб».

Поделиться

Отменить